Предыстория хип-хопа
Глава 1
Предыстория хип-хопа: История катастрофы Южного Бронкса
Южный Бронкс… был смертельной ловушкой. Самым уродливым местом на лице Земли был Южный Бронкс.
Бронкс, где я вырос, стал даже международным синонимом накопленных урбанистических кошмаров нашей эпохи: наркотики, банды, поджоги, убийства, террор, тысячи заброшенных зданий, кварталы, превращенные в пустоши из мусора и битого кирпича.
Узоры из абзацев, возведенные на руинах.
Как и любая культура, хип-хоп склоняет своих последователей к принятию его стиля и мироощущения во всех аспектах: от языка и моды до танцев и даже походки. Попадая в хип-хоп культуру (или, смею сказать, в хип-хоп образ жизни), те, кто не родился в этой среде, быстро понимают, что им придется усвоить множество неписаных правил. От уличного дресс-кода и языка тела до специфического произношения и, разумеется, агрессивно-конкурентного взгляда на мир — хип-хоп культура во многих отношениях представляет собой полноценный образ жизни. Часто (и справедливо) говорят, что хип-хоп зародился в Южном Бронксе. Хотя на первый взгляд это утверждение верно, оно неполно. Более точная формулировка звучит так: хип-хоп зародился на улицах Южного Бронкса. Именно эта деталь — «улицы» — дает нам наиболее точное представление об истоках хип-хопа и, как следствие, о его долговечности. Однако для большинства история того, как возникли эти легендарные улицы Южного Бронкса, остается неизвестной. На самом деле нарратив о бедности, преступности и насилии в Южном Бронксе часто либо принимается как данность, либо, что еще хуже, чересчур упрощается. Между тем причины и реальность, сформировавшие контекст хип-хопа, куда мрачнее, чем можно себе представить.
Принципы, идеи, подходы и традиции хип-хоп культуры — это не искусственно созданные элементы конгломератного предприятия и не культурный продукт, спустившийся сверху от элитарного общества. У хип-хоп духа есть свой подлинный фон — контекст, ставший результатом сочетания множества невероятных, жестоких и трагических факторов. Этот контекст уже описывался в научных трудах различными исследователями и историками. Однако должен отметить, что большая часть этих сведений пока так и не проникла в сознание тех, кто находится за пределами академических кругов. Поэтому в этой главе я проливаю свет на предысторию и малоизвестный закулисный бэкграунд хип-хопа — не только для тех, кто иначе мог бы о нем не узнать, но и для тех, кто не осознает фундаментальных исходных обстоятельств, стоявших у истоков этого движения. Кроме того, я убежден: чтобы точнее понять «душу» и главную жизненную силу хип-хоп культуры и рэпа (его главного музыкального выражения), важно сначала разобраться в той обстановке, в которой они зародились.
Зрелищные руины
В финале классического блэксплотейшн-фильма 1973 года «Черный цезарь» Томми Гиббс, главный герой картины, хромая, выходит из метро в постиндустриальный Южный Бронкс. Гарлемский гангстер, только что переживший покушение, видит в месте своего детства временное укрытие и безопасную гавань. Но, вернувшись в Бронкс, он находит его выгоревшим и заброшенным. Пока он пытается найти хоть какой-то смысл в куче обломков и камней на месте дома своего детства, его окружает небольшая банда подростков, слетающихся на него словно стая стервятников. Они избивают его, забирают вещи и бросают умирать. В этот момент камера отдаляется, перед нами открывается панорама района, лежащего в руинах... и фильм заканчивается.
Если бы вы жили в Южном Бронксе в 1970-х годах, эта сцена из «Черного цезаря» не шокировала бы вас — вы узнали бы ее слишком хорошо. Заброшенный, похожий на послевоенный мир, так точно показанный в кино, был бы вам до жути знаком. Но рядовому жителю Южного Бронкса (как тогда, так и сейчас) и среднему поклоннику хип-хопа/рэпа причины этой ужасающей катастрофы Южного Бронкса практически неизвестны. Чтобы по-настоящему понять условия, в которых находился Южный Бронкс в 1970-х годах, и составить полное представление об истоках хип-хоп культуры и рэп-музыки, нужно сначала посмотреть на то, как этот район с его «дурной славой» был создан на самом деле.
Выселение людей Робертом Мозесом
В конце 1930-х и в 1940-х годах города по всей территории США приняли политику «городского обновления» (urban renewal) и начали запускать программы перепланировки. Эти первые проекты, проводившиеся якобы во «благо общества», фокусировались на ликвидации трущоб и реализовывались местными жилищными управлениями, отвечавшими как за снос ветхого жилья, так и за строительство нового доступного жилья. В каком-то смысле программы городского обновления можно считать продолжением «Нового курса» президента Франклина Д. Рузвельта — масштабной законодательной программы, призванной помочь США восстановиться после Великой депрессии, начавшейся с краха фондового рынка в 1929 году. Самый яркий и известный пример такого обновления (якобы ради общего блага) развернулся в Нью-Йорке с 1930-х по 1970-е годы под руководством одного человека — Роберта Мозеса.
Роберт Мозес не был выборным должностным лицом; он являлся невыборным бюрократом с огромным политическим влиянием и связями, которые он получил благодаря репутации человека, способного доводить до конца масштабные строительные проекты. Со временем он сосредоточил в своих руках настолько колоссальную власть, что многие чиновники, которым он формально должен был подчиняться, сами попали в зависимость от него. Но если эта власть сделала его одной из крупнейших политических фигур в Нью-Йорке, то его подходы к модернистской архитектуре и градостроительству превратили его в одну из самых противоречивых личностей в истории города.
Мозес придерживался поразительно равнодушных модернистских взглядов на общественную инфраструктуру и горожан. Его самые впечатляющие и крупные проекты наглядно демонстрируют, что он стабильно ставил автомобильный трафик выше потребностей людей и городских общин. Более того, Мозес был буквально одержим строительством новых объектов: «Я просто продолжу строить. А вы делайте всё возможное, чтобы меня остановить», — колко отреагировал он в 1950-х годах на критику по поводу масштабов и темпов своего строительства в Нью-Йорке и его окрестностях. На поздних этапах его карьеры созданные им объекты были настолько гигантскими и повсеместными, что выселили сотни тысяч жителей Нью-Йорка и по пути уничтожили тысячи традиционных городских кварталов.
Противоречивая карьера Роберта Мозеса на государственной службе охватывает период с начала 1920-х до конца 1960-х годов. Если его ранние работы (до 1950 года) отличались продуманным дизайном и эстетикой, то проекты 1950-х и 1960-х годов выделялись своей жестокостью и черствостью. Справедливости ради, в конце 1930-х и 1940-х годах и другие города США внедряли программы городского обновления и перепланировок.
Однако концепция, цели и директивы градостроительной политики Мозеса существенно отличались от общенационального курса того времени. Через программы своего «специального агентства» — Комитета по расчистке трущоб (Committee on Slum Clearance) — Мозес организовывал бесчисленные строительные проекты, которые систематически лишали семьи крова, разрушали сложившиеся общины и в конечном счете ломали жизни множества ньюйоркцев. Для целей этой главы ключевое значение имеют именно его проекты в Нью-Йорке 1950-х и 1960-х годов. Некоторые из них — в особенности магистраль Кросс-Бронкс Экспрессуэй (Cross Bronx Expressway) — буквально раскололи Южный Бронкс и запустили цепь катастрофических процессов, на фоне которых впоследствии зародился хип-хоп.
На протяжении более 30 лет — с 1930-х до конца 1960-х годов — Роберт Мозес руководил созданием чрезвычайно сложных инфраструктурных объектов, которые, казалось, проектировались лишь для того, чтобы обеспечить удобный проезд на Манхэттен богатым белым и представителям верхушки среднего класса, начавшим перебираться в пригороды и на север штата в конце 1940-х годов. Среди них была Вест-Сайд-Хайвей — амбициозная магистраль (как и все проекты Мозеса), протянувшаяся от нижней части Вест-Сайда на Манхэттене до самого округа Уэстчестер. Был построен Белт-Паркуэй в Бруклине, проходивший от края Лонг-Айленда и соединявшийся с Манхэттеном через тоннель Баттери (еще одно творение Мозеса). Появился мост Трайборо — настоящий триумф модернизма, связавший Бронкс, Квинс и Манхэттен сложной сетью шоссе, парковых автодорог и мостов. Возводились бесчисленные парки и жилые комплексы, а затем появилась Кросс-Бронкс Экспрессуэй — колоссальная автомагистраль, которая буквально пробила дыру прямо по центру Бронкса. Каждый из этих проектов внес свой вклад в выселение миллионов жителей Нью-Йорка и разрушение кварталов как на Манхэттене, так и в отдаленных районах (боро). Но ни одна из знаменитых строек Мозеса не сыграла столь роковой роли в опустошении Южного Бронкса, как Кросс-Бронкс Экспрессуэй.
Строительство Кросс-Бронкс Экспрессуэй началось в 1953 году. Чтобы освободить место для этой грандиозной и беспрецедентной магистрали, более дюжины сплоченных, давно заселенных и густонаселенных кварталов были в буквальном смысле взорваны и срыты бульдозерами. Это принудительно лишило жилья порядка 60 000 человек из числа рабочего и нижнего среднего класса — преимущественно евреев, а также итальянцев, чернокожих и ирландцев. Это уничтожило прочные общины, существовавшие на протяжении 30 лет. Строительство магистрали завершилось в начале 1960-х годов, но это завершение стало лишь самым началом разрухи и упадка, через которые предстояло пройти Бронксу.
Когда в конце 1950-х и начале 1960-х годов более ста тысяч белых жителей стремительно покинули Бронкс (явление, широко известное как «бегство белых из Бронкса»), освободившиеся квартиры (некоторые бросались буквально за одну ночь) заполнили обедневшие чернокожие и латиноамериканские семьи, которых переселяли сюда в рамках программ городского обновления и Департамента социального обеспечения. Это массовое переселение вызвало панику среди тех белых жителей, которые еще оставались в Бронксе, и ускорило их переезд в пригороды Лонг-Айленда и на север штата. Стоит также отметить, что десятки тысяч чернокожих и латиноамериканцев до этого уже подвергались принудительному переселению в рамках программ Мозеса по «расчистке трущоб» — программ, служивших лишь прикрытием для его колоссальных строительных замыслов. Фактически почти все проекты Мозеса сильнее всего ударили по малообеспеченному цветному населению. Я отмечаю это не для того, чтобы обвинить Мозеса в расизме или личной неприязни к чернокожим и латиноамериканцам; напротив, факты указывают на то, что Мозес в принципе не питал теплых чувств к людям, особенно к тем, кто оказывался «на пути» его строек. Смысл в другом: практически все масштабные проекты Мозеса неизбежно и несоразмерно сильнее всего калечили жизни именно бедных представителей национальных меньшинств.
Программы Мозеса по расчистке трущоб завершились в 1965 году, но к тому моменту Южный Бронкс уже был буквально выпотрошен и уничтожен шоссе Кросс-Бронкс. И по мере того как квартиры, где раньше жили белые граждане, пустели и вновь заполнялись бедными чернокожими и латиноамериканцами (многие из которых сами были выселены из обжитых кварталов Гринвич-Виллидж и Вест-Сайда на Манхэттене из-за очередных проектов Мозеса), бегство белых ускорялось. Домовладельцы же не упускали возможности тут же поднять арендную плату для своих новых «проблемных» жильцов.
Жилищный кризис
К моменту завершения программ по расчистке трущоб и окончательному падению влияния Мозеса в 1970 году перенаселение жилого фонда и деградация социальной среды только начинали принимать эпидемические масштабы. В период с 1970 по 1980 год Нью-Йорк покинуло более 1,3 миллиона белых жителей. Однако в общей сложности со своих мест было сорвано около двух миллионов человек: свыше 600 000 бедных чернокожих и латиноамериканцев были принудительно направлены в Южный Бронкс — район, площади которого едва хватало для размещения даже половины этого количества людей.
До окончания эпохи своего правления Мозес успел эффективно использовать Раздел I (TITLE I) и Раздел III (TITLE III) Жилищного акта 1949 года (HOUSING ACT OF 1949) для финансирования строительства нежилых общественных объектов, а также каждого комплекса муниципального жилья (Public Housing) в Нью-Йорке. По сути, Раздел I сделал возможными худшие проявления так называемого «городского обновления». Он требовал от местных властей выбирать участки под застройку в соответствии с «генеральным планом», получать одобрение местных органов на проекты застройки и планы расселения, отчуждать собственность и обеспечивать 1/3 местного финансирования. Затем местное управление, подконтрольное Роберту Мозесу, расчищало территорию, переселяло жильцов и продавало землю с аукциона частным застройщикам. Наконец, все проекты по Разделам I и III координировались в рамках единого генерального плана города, который, разумеется, разрабатывал сам Мозес. На практике Раздел I Жилищного акта не просто обеспечивал Мозесу две трети бюджета, а гарантировал федеральное финансирование более чем 90% его программ по расчистке трущоб — Мозес славился умением заставлять федеральное правительство платить за свои проекты (и разрушения). Таким образом, Мозесу удалось заставить государство полностью профинансировать его модернистское видение Нью-Йорка.
Но если градостроительные фантазии Мозеса обошлись бюджету недорого, то цена, уплаченная бедными цветными жителями, оказалась трагически высокой. Многие из его программ по расчистке трущоб на деле превратились в программы «избавления от бедноты» в интересах строительства жилья для среднего и высшего классов. В книге A Plague On Your Houses («Чума на ваши дома»), ключевом исследовании эпидемии пожаров в Нью-Йорке, Дебора и Родрик Уоллес отмечают, что характерной чертой программ Мозеса неизменно становилось «непропорциональное и целенаправленное выселение именно цветных общин». Множество густонаселенных районов, где проживали представители меньшинств, уничтожались, а на их месте возводилось более дорогое жилье или нежилые объекты, совершенно недоступные для прежних жителей.
Другой тревожной чертой программ Мозеса стала ставка на переселение людей в крупные комплексы муниципального жилья (Public Housing), где попавшие в беду семьи и индивиды оказывались скучены на ограниченных пространствах — после чего их быстро клеймили как «проблемных». Сотни тысяч бедных чернокожих и латиноамериканских семей из рабочего класса были вырваны с обжитых мест и распределены по муниципальным домам и мрачным доходным домам (тениментам) по всему Нью-Йорку. При этом подавляющее большинство из них отправили именно в Южный Бронкс, где дефицит жилья и без того был катастрофическим. К 1970 году вспыхнет новая эпидемия, которая обострит жилищную проблему в Южном Бронксе еще сильнее и окончательно превратит его в главную зону урбанистической катастрофы в США.
Эпидемия пожаров: Бронкс в огне
Южный Бронкс лежал в руинах, и пожары там становились всё масштабнее, выжигая то немногое, что оставалось после того, как пик эпидемии уничтожил большую часть жилого фонда. Катастрофа с выгоранием кварталов в Нью-Йорке по любым меркам превосходит эту индийскую катастрофу: по временным рамкам, охвату населения и территорий, числу погибших, заболевших и разрушенных судеб. —Дебора и Родрик Уоллес
В результате программ Мозеса по расчистке трущоб огромное количество людей оказалось заперто в катастрофически непригодных и тесных условиях по всему Нью-Йорку. Но именно в Южном Бронксе эта трагедия приняла наиболее зловещий оборот. В период с 1969 по 1978 год плотность населения в Южном Бронксе достигла критических значений. В Генеральном плане Нью-Йорка 1969 года Департамент городского планирования описывал Южный Бронкс как территорию, где большая часть жилья представляла собой мрачные, переполненные доходные дома (тенименты), а большинство жителей составляли чернокожие и пуэрториканцы. Однако Роберт Мозес был лишь одним из факторов разрушения жилищной сферы Южного Бронкса. Вторым виновником стал огонь.
Эпидемия пожаров в Южном Бронксе стала одной из худших урбанистических катастроф в истории США. Программы Мозеса отлично справились с разрушением социальных связей и выселением людей, создав гигантскую жилищную проблему для бедного цветного населения и дезорганизованных общин по всему Нью-Йорку. Сотни тысяч жилых единиц были утрачены в районах, куда переселяли бедноту. Но всё это померкло по сравнению с тем, что с жилым фондом Южного Бронкса сделал огонь. Многим семьям приходилось выгорать из домов по три-четыре раза. Фактически пожары в Южном Бронксе породили совершенно новый класс беженцев, превзошедший по масштабам перемещений своих предшественников — жертв градостроительной политики Мозеса. Огромная плотность населения сделала даже целые, незатронутые огнем дома крайне уязвимыми для надвигающейся волны пожаров. В 1970-х годах в Южном Бронксе горело буквально всё, что могло гореть, оставляя после себя целые кварталы обугленных и заброшенных остовов зданий. Иной раз отдельный квартал полностью выгорал всего за пару месяцев, а целый микрорайон уничтожался за полгода-год, превращая жилые сообщества в руины, напоминавшие последствия ковровых бомбардировок времен войны.
«Южный Бронкс был настоящей катастрофой», — вспоминает Бенджи «Yellow Benjy» Мелендес, активист, основатель и бывший участник уличной банды 1970-х годов Ghetto Brothers. «Горящие здания были повсюду. Пожары полыхали везде, и нужно было постоянно быть начеку. Это была огромная проблема! Я имею в виду, Южный Бронкс выглядел как после Второй мировой войны, как Германия в сорок пятом. Когда ты шел по улице — особенно в районе Фримен, Тиффани и Фокс — и смотрел наверх, единственное, что ты видел, это красивую луну летней ночью. И ничего, кроме пустых остовов сгоревших домов. Если не знать заранее, можно было подумать, что в Бронксе шли боевые действия. Именно так всё и выглядело — будто проехала колонна танков и расстреляла все здания».
Что стало причиной пожаров в Бронксе? Клеймо «арсонистов» на бедных небелых
Пожары в Южном Бронксе, нараставшие к 1969 году, можно было бы назвать неизбежным следствием опасной перенаселенности. «Огромное количество людей на квадратную милю означает, что в жилые помещения набивается слишком много семей, а это влечет за собой больше готовки, больше курения, больше мусора и колоссальную нагрузку на электросеть на единицу площади. Когда высокая плотность населения приводит к экстремальному перенаселению квартир, обслуживание зданий требует значительно больше усилий и ресурсов для поддержания пожарной безопасности на минимальном уровне». Это вовсе не означает, что бедные цветные жители сами по себе склонны к созданию пожароопасных ситуаций (хотя в следующем разделе вы увидите, что именно эту идею продвигали Rand Corporation и Роджер Старр). Это лишь показывает, что в сложившихся жилищных условиях риски возникновения пожаров в Южном Бронксе были объективно выше. И если пожары между 1965 и 1969 годами еще можно было списать на косвенные последствия политики Мозеса, то тотальное выгорание Южного Бронкса на протяжении 1970-х годов стало результатом куда более смертоносного фактора.
В 1969 году Институт Нью-Йорка/Rand (New York City/Rand Institute) в рамках Проекта по пожарной безопасности провел исследование и собрал статистику по вызовам и пожарам в городе. В лучшем случае выводы Rand Corporation (превзятые и явно мотивированные расовым подтекстом) были халатными, неполными, однобокими и поверхностными. В худшем — расистскими, ангажированными и преднамеренно дезинформирующими. Прежде всего, проект Rand сосредоточил почти всё внимание на сопоставлении расового состава районов с высокой и низкой частотой пожаров. Далее исследователи списали практически каждый пожар в Южном Бронксе на умышленные поджоги (арсон). Позже независимый анализ этих данных опроверг данную теорию: лишь крошечная доля возгораний в зданиях действительно являлась поджогами, и этот процент был ничуть не выше, чем в богатых районах города. Уделив повышенное внимание районам, «преимущественно заселенным неграми и пуэрториканцами и в основном бедным», Rand странным образом «не заметил» ключевые факторы эпидемии пожаров. Не учитывалось системное закрытие пожарных депо и отключение уличных тревожных кнопок, проводившееся властями города именно в бедных и цветных районах (прежде всего в Южном Бронксе и районе Браунсвилл в Бруклине). Игнорировались поджоги, организуемые самими владельцами домов («трущобными домовладельцами»/сламлордами) и бизнесменами ради получения страховых выплат. Не учитывалось и то, что большинство пожаров возникало из-за ветхости коммуникаций, общего разрушения инфраструктуры и урезания ресурсов общественной безопасности. Вместо объективного анализа Rand Fire Project не просто повесил ярлык «поджог» на большинство пожаров в Бронксе, но и фактически возложил вину за эти поджоги на самих бедных жителей — чернокожих и пуэрториканцев.
Трагическая правда о данных Rand заключалась в том, что большинство ключевых политиков Нью-Йорка прекрасно понимали: сокращение пожарных служб в период с 1969 по 1976 год добивало бедные районы (и без того разрушенные программами Мозеса) и уничтожало жилой фонд со скоростью, о которой Мозес не мог и мечтать. Однако ответом городских властей стало не восстановление разрушенных общин, а нечто еще более зловещее и бесчеловечное: «благотворное небрежение» (benign neglect) и «планомерное сокращение» (planned shrinkage).
«Благотворное небрежение» и «Планомерное сокращение» Двойной удар, нокаутировавший Южный Бронкс
Не будучи поджигателем на первый взгляд, Дэниел Патрик Мойнихэн сжигал бедные районы в городах по всей стране так же верно, как если бы лично облил их керосином и поднес спичку. —Дебора и Родрик Уоллес
Если градостроительные программы Роберта Мозеса подготовили почву для коллапса Южного Бронкса, то политика «благотворного небрежения» (benign neglect), вдохновленная печально известным меморандумом Дэниела Патрика Мойнихэна президенту Ричарду Никсону, открыла спектакль номером, который заранее обрекал район на уничтожение. В январе 1970 года Дэниел Патрик Мойнихэн, занимавший тогда пост советника по урбанистике в администрации Никсона, направил президенту записку по вопросам расовых отношений. Опираясь на данные переписи, статистику занятости и искаженные отчеты Rand Corporation по пожарам в Нью-Йорке, Мойнихэн рекомендовал, чтобы политика государства в отношении расового вопроса «извлекла выгоду из периода "благотворного небрежения"».
Печально известный меморандум, целиком опубликованный в газете New York Times в марте 1970 года, сам по себе был абсурдным и крайне противоречивым. В нем бедные чернокожие жители американских городов описывались как «социально патологические», «антисоциальные» и расистские элементы; автор доходил до того, что обвинял их в формировании радикальных настроений среди белого населения. Но еще нагляднее проявился тезис Мойнихэна о том, что эти люди якобы «неисправимы» и представляют «угрозу» для «социально стабильных слоев чернокожего населения».
Еще более опасными для жителей Южного Бронкса стали два других положения меморандума. Во-первых, тезис Мойнихэна о пожарах в Нью-Йорке. Используя ошибочные данные Rand, Мойнихэн утверждал, что подавляющее большинство пожаров в Нью-Йорке — это умышленные поджоги, вину за которые несут сами бедные обитатели трущоб:
В Нью-Йорке, к примеру, в период с 1956 по 1969 год общее число пожарных тревог выросло более чем в три раза: с 69 000 до 240 000. Эти вызовы сконцентрированы в бедных районах, преимущественно чернокожих... Многие из этих пожаров — результат плотности населения. Но огромное их количество устроено более или менее намеренно... Пожары фактически являются «главным индикатором» социальной патологии района. Они идут первыми. Преступность и всё остальное следуют за ними. Психиатрическая трактовка поджогов сложна, но она связана с типами личностей, которые порождают трущобы.
Второе губительное положение меморандума — предложение из одного предложения о том, как решить проблему «неумения» администрации работать с чернокожим населением:
Возможно, пришло время, когда расовый вопрос мог бы извлечь выгоду из периода «благотворного небрежения».
Хотя это не было прямым призывом к тому, чтобы государство бросило бедные кварталы на произвол судьбы, чиновники Нью-Йорка подхватили формулировку «благотворного небрежения», объединили ее с выпадами Мойнихэна против бедного населения и использовали для оправдания новой, еще более жестокой городской политики — «планомерного сокращения» (planned shrinkage).
Когда Роджер Старр впервые изложил теорию «планомерного сокращения» в своей книге Urban Choices: the City and Its Critics (1966), учитывая политический климат того времени, можно было догадаться, что его идеи станут руководством к действию для властей Нью-Йорка. Будучи исполнительным директором Совета по жилью и планированию Нью-Йорка (с 1959 года), Старр должен был выполнять прямую задачу организации — «просвещать ньюйоркцев по жилищным вопросам и подталкивать городские и региональные власти к программам облегчения жилищных страданий» населения. Однако программа «планомерного сокращения», к которой он в итоге привел чиновников, была нацелена скорее на усугубление, чем на облегчение этих страданий. Она будто бы специально разрабатывалась с одной целью: уничтожить бедные цветные районы города, и в первую очередь главный «бельмо на глазу» Нью-Йорка — Южный Бронкс.
«Планомерное сокращение» (де-факто ставшее объявлением войны бедным со стороны властей Нью-Йорка) представляло собой, по выражению экологов Деборы и Родрика Уоллесов, «нью-йоркское воплощение "благотворного небрежения" Мойнихэна». По своей сути эта политика заключалась в прямом отзыве и сворачивании базовых городских служб из так называемых «больных» районов. Все они были бедными и цветными; считалось, что эти районы неспособны выжить или не заслуживают выживания, а потому недостойны уровня и качества услуг, предоставляемых белым кварталам среднего и высшего класса. Спектр услуг, которых лишили Южный Бронкс и другие бедные районы Нью-Йорка, не оставлял сомнений в истинных целях этой политики. Для Старра и городских элит самого понятия «сообщество» или «община» в этих районах не существовало. Поэтому начались драконовские сокращения всего: от библиотек и общественного транспорта до медицинских и социальных служб и — что стало самым роковым ударом — пожарных частей. Именно отзыв пожарных служб «оставил выгорающие кварталы беззащитными и сломал дух людей не менее жестоко, чем война во Вьетнаме». При этом все высвободившиеся ресурсы из «больных» районов систематически перенаправлялись в «здоровые» — благополучные и преимущественно белые кварталы.
Не менее губительным для бедных районов вроде Южного Бронкса стало использование Роджером Старром концепции «отсутствия общины» (non-community) в бедных кварталах в качестве интеллектуального обоснования для массового сноса жилья для бедноты. Вместо того чтобы ремонтировать или восстанавливать поврежденные дома в этих кварталах, Старр призывал оставить землю «пустующей» до тех пор, пока не появится возможность использовать ее для новых целей, например, под промышленность. Таким образом, в конечном счете, если «благотворное небрежение» было призывом к намеренному бросанию на произвол судьбы городских районов с бедным цветным (в особенности чернокожим) населением, то «планомерное сокращение» стало тем самым сокрушительным ударом, который использовался для их окончательного уничтожения.
Последствия и предвиденный крах
Разрушение общин
До эпидемии пожаров, которая стала прямым результатом «войны против бедных» в Нью-Йорке (складывавшейся из программы Мозеса по расчистке трущоб, а также политики «благотворного небрежения» Мойнихэна и «планомерного сокращения» Старра), бедные кварталы и районы с нижним средним классом, заселенные цветным населением, оставались стабильными. Сообщества в очень бедных районах и среди нижнего среднего класса полагаются на социальные сети и структуры взаимопомощи совсем иначе, чем обладающее большинством белое население США. Семьи и отдельные люди зависят от своих общин в получении необходимых ресурсов, эмоциональной поддержки, новостей и информации в прямой пропорции к уровню своей бедности, отсутствию образования, культурным особенностям и этническим отличиям от большинства. Более того, в бедных общинах социальные связи формируются через межпоколенческие контакты и далеко не всегда ограничиваются кровным родством. На самом деле в бедных районах распространение родственных отношений на некровных соседей и друзей — обычное явление, поскольку это помогает создавать сети взаимопомощи, являющиеся базовыми стратегиями выживания. Как ни крути, «война против бедных», развязанная властями Нью-Йорка, уничтожила эти общины и их жизненно важные связи, сделав выживание внутри них сложнее, чем когда-либо. Нигде это не проявилось так наглядно, как в Южном Бронксе.
К 1975 году Южный Бронкс стал самым опустошенным урбанистическим ландшафтом в Соединенных Штатах. По данным организации Demographia, численность населения трех муниципальных округов, составляющих ядро Южного Бронкса, сократилась на 57% — с 383 000 человек в 1970 году до 166 000 в 1980 году. Это может соперничать с самыми масштабными кратковременными потерями населения в любых городских условиях, за исключением разве что разрушений во время полномасштабной войны. Более того, вплоть до 1990 года разрушенное в 1970-х годах жилье практически ничем не восполнялось. Но к тому времени сотни тысяч квартир уже выгорели дотла или были заброшены. Война против бедных привела к последствиям, которых не знала даже прежняя спланированная расчистка трущоб: катастрофическое ухудшение состояния общественного здравоохранения; упадок системы общественной безопасности; серьезное снижение продолжительности жизни как пожилых, так и молодых чернокожих жителей по всему городу. Сам масштаб программ по расчистке трущоб, предшествовавших политике «благотворного небрежения», «планомерного сокращения» и эпидемии пожаров 1970-х годов, превратил их в настоящее бедствие — бедствие, вызвавшее массовые разрушения, гибель людей, лишения и «ситуацию колоссального коллективного стресса».
В 1970-е годы Южный Бронкс превратился в изолированную зону боевых действий. Сильнее любого другого района Нью-Йорка его кварталы пострадали от тяжелейшей социальной дестабилизации и разрушения традиционных общин. По мере того как пожары и породившая их городская политика продолжали стремительно уничтожать микрорайоны, чернокожее и латиноамериканское население оказывалось все более разобщенным и брошенным на произвол судьбы. Когда волна пожаров достигла эпидемического уровня, а дефицит жилья подскочил до опасных пределов вместе с ростом безработицы, жителей раз за разом выжигали из домов или выселяли, перераспределяя в принадлежащие городу доходные дома (тенименты), которые были еще худшими трущобами, чем те, из которых они пришли. Из-за того что семьи не могли уехать достаточно далеко от когтей упадка и разрухи, их выжигали (или выселяли) по два-три раза за несколько лет. В то же время институты общины — церкви, политические и социальные клубы, магазины и небольшие фабрики, которые обычно смягчали бы последствия переселения, — драматически ослабли.
Хотя волна пожаров спала примерно к 1977 году, после 1978 года перенаселенность жилья снова пошла вверх. Все семьи, имевшие финансовую возможность уехать, сделали это, поглотив то немногое доступное жилье, что еще оставалось в Нью-Йорке и его окрестностях. Это вынудило большинство жителей Южного Бронкса ютиться по две-три семьи в и без того тесных квартирах. А когда в 1978 году раздались призывы выделить федеральное финансирование на строительство жилья для бедных, Дэниел Патрик Мойнихэн (занимавший тогда пост сенатора США) выступил против, заявив: «Люди в Южном Бронксе не хотят жилья, иначе они бы его не сжигали. Совершенно очевидно, что проблема Южного Бронкса заключается не в жилье».
Совокупность факторов, приведших к катастрофе в Южном Бронксе, нанесла неизмеримый урон местному сообществу, но сильнее всего последствия этого разгрома проявились в сферах безработицы, преступности и социального здоровья молодежи. Общеизвестно, что стабильные общины справляются с поддержкой порядка на своей территории куда лучше полиции. Так было и в Южном Бронксе — ровно до тех пор, пока не разразилась катастрофа.
Можно только представить себе весь спектр эмоциональных и ментальных травм, вызванных масштабными жилищными потрясениями. Однако последствия в виде безработицы не требуют особого воображения. Еще до того как общегородские программы по расчистке трущоб сорвали с мест сотни тысяч чернокожих и латиноамериканских жителей из крепких, стабильных общин (где большинство из них работало) и переселили их в загнивающие трущобы Южного Бронкса, уровень безработицы здесь не вызывал оптимизма. Но после катастрофы он взлетел до небес. Добавьте к этому двойной смертный приговор для бедноты в виде политики «благотворного небрежения» и «планомерного сокращения», и результатом станут бесконечно растянувшиеся периоды полного отсутствия доходов у большинства жителей Южного Бронкса.
Разумеется, эти длительные периоды безденежья усилили давление на и без того разрушающиеся семьи. Множество семей в Южном Бронксе распались и получили тяжелейшие психологические травмы. Отцы исчезали: иногда добровольно — из-за боли и унижения, вызванных катастрофой; в других случаях их забирали «принудительно» — из-за тюремных сроков, наркозависимости или уличного насилия, ставших неизбежными побочными продуктами бедствия Южного Бронкса. Уход отцов ударил по семьям особенно больно, оставив матерей-одиночек бороться за выживание и зарабатывать на жизнь в одиночку. Это также означало, что бабушкам, тетям и другим родственникам (включая дальнюю родню) приходилось брать на себя дополнительную нагрузку и принимать тех, кто был слишком мал, чтобы обеспечить себя самостоятельно, что еще сильнее усугубило и без того критическую ситуацию с перенаселением жилья.
Социальное здоровье брошенной молодежи: разобщенность, уличный код, выживание и расцвет банд Южного Бронкса
Сегодня в Южном Бронксе смерть среди молодежи — это ироничный, но частый гость. И горькая ирония заключается в понимании того, что смерть — насильственная смерть — чаще всего забирает бедняков, которым, казалось бы, и так нечего терять. Здесь скорбь никогда не облекается в формальные рамки — возможно, из-за того, насколько она привычна. Жить в этом районе сегодня — значит разделять нечеловеческое существование. Человек должен учиться искусству выживания на немыслимых примерах... Он должен быть... неумолим в своем стремлении выжить... с руками, чтобы воровать, ногами, чтобы бежать, и глазами, смотрящими на жизнь и смерть, которые — если ты не сильнее сильного — уничтожают любые остатки человеческих чувств. Спросят: как человек учится этим «навыкам», отделяющим нас от того, что мы считаем низшими животными? На этих улицах молодежь Южного Бронкса формируется и воспитывается по правилам игры на выживание... В этом районе тебе повезло, только если ты рано усвоил мудрость улиц. Здесь остаться в живых — это и есть удача! –Тони Баттен, Ain’t Gonna Eat My Mind, 1971 г.
До катастрофы Южного Бронкса родители в стабильных общинах могли рассчитывать на разветвленные связи и поддержку внутри сообщества, помогавшие в воспитании и социализации детей. Теперь же, когда родители изо всех сил пытались просто выжить, а эти социальные связи оказались ослаблены или уничтожены, огромное количество детей из разрушенных семей хлынуло на улицы, где практически не было контроля со стороны взрослых или достойных наставников. Для подавляющего большинства молодых чернокожих и латиноамериканцев в Южном Бронксе именно группы сверстников, найденные и созданные на улицах, а не традиционная семья, стали главной системой поддержки.
Из-за катастрофы Южного Бронкса эти разрозненные группы оказались выброшены далеко за пределы мейнстримного общества. Они были вынуждены выстраивать новые правила и структуры существования, основанные на ежедневном выживании. В условиях отсутствия экономических возможностей и разрушенных социальных связей молодежь Южного Бронкса оказалась лишена структуры, которая могла бы направлять их время и развитие в созидательное русло. В результате молодежь — как и все остальные жители района — стала мишенью разрушения и оказалась крайне уязвима для заразного, деструктивного и саморазрушительного поведения, царившего на улицах. Со временем поведенческие нормы, транслируемые между группами, сформировались в более агрессивный «уличный код» (code of the streets), который диктовал молодежи, как вести себя и выживать на улицах.
Чтобы выделиться (и банально выжить), каждая группа должна была превзойти остальные. Агрессивная конкуренция стала нормой. Каждая группировка понимала: их следование уличному коду должно быть не просто твердым — они должны быть более дерзкими и асоциальными, чем их соседи. В этом контексте любое деструктивное поведение взвинчивалось до предела: в борьбе за влияние группы становились смелее, рискованнее, развязнее и, как следствие, более жестокими. В конечном счете для большинства подростков Южного Бронкса именно уличные банды (а позже — тусовки/команды, «crews») стали новой семьей. Для многих из них банды также стали первичным институтом социализации, источником информации и главным средством выживания.
Программы по расчистке трущоб, губительная городская политика «благотворного небрежения» и «планомерного сокращения», а также эпидемия пожаров совместно породили новую, жесткую культуру уличных банд Нью-Йорка. Как и следовало ожидать, субкультура банд 1970-х годов оказалась значительно масштабнее и опаснее движения 1950-х годов. Прежде всего, в 1970-х годах общее число банд и их участников по всему Нью-Йорку заставило показатели 1950-х выглядеть незначительными. В 1971 году в городе насчитывалось более 50 банд, а в одном только Южном Бронксе число активных участников превышало 60 000 человек — это был самый высокий уровень активности уличных группировок во всем Нью-Йорке. Кроме того, банды, произраставшие из детской дружбы на дворовых улицах и распавшихся социальных клубов, стали гораздо агрессивнее. И хотя уличные банды 1970-х захлестнули все пять боро Нью-Йорка, наиболее громко и разрушительно они проявили себя именно в Южном Бронксе и Бруклине. Стоит также отметить, что каждый из трех главных пионеров хип-хопа — DJ Kool Herc, Grandmaster Flash и Afrika Bambaataa — в тот период либо состоял, либо был тесно связан с одной из крупных уличных банд Южного Бронкса. В частности, Afrika Bambaataa был известным участником Black Spades — одной из самых крупных, влиятельных и печально известных банд Южного Бронкса и Гарлема.
Сегрегация
Последствия программ по расчистке трущоб, политики «благотворного небрежения» и «планомерного сокращения», выжженной земли, разрушения общин и запредельного уровня активности банд рассказывают сразу несколько историй.
Это трагическая история разрушения жилья, в которой бедные районы Нью-Йорка оказались почти полностью заселены чернокожими и латиноамериканскими семьями, а городские комплексы муниципального жилья отражали эту пропорцию еще более удручающе. К 1990 году число экстремально перенаселенных квартир почти удвоилось по сравнению с пиковыми показателями 1970 года.
Это история преступности и диспропорции наказаний. Начиная с 1980 года более 75% всех заключенных в тюрьмах на севере штата Нью-Йорк происходили всего из семи районов города — причем три из них находятся в самом сердце Южного Бронкса. 85% из этих заключенных — чернокожие или латиноамериканцы. По мере того как рабочие места стремительно исчезали, жилищный кризис обострялся, институты семьи рушились, а эра банд вступала в силу, уровень преступности вырос до гигантских масштабов. Произошел всплеск всех видов преступлений, связанных с бедностью: взлетело число краж со взломом и вооруженных ограблений, а наркоторговля (особенно героин) вышла из-под контроля, став для бедных меньшинств — как молодых, так и пожилых — способом сбежать от реальности. Экологи Дебора и Родрик Уоллес утверждают, что политика «планомерного сокращения» «фактически позволила наводнить наркотиками весь Южный Бронкс, Верхний Манхэттен, Нижний Ист-Сайд, Ист-Виллидж, беднейшие кварталы Бруклина и иммигрантские районы Квинса. Даже Статен-Айленд не избежал этой участи: на его северном берегу возникла тяжелая наркопроблема из-за притока беженцев из Бруклина и Нижнего Манхэттена». Наконец, заоблачных высот достиг уровень убийств — следствие жестоких ограблений, войн банд, передела наркорынка и запредельного уровня стресса, сравнимого с пребыванием на войне.
Но из всех историй, которые рассказывают последствия катастрофы Южного Бронкса, именно история сегрегации требует особого внимания в контексте зарождения хип-хопа, рэпа и битмейкинга. Высочайший уровень сегрегации сыграл ключевую роль в возникновении хип-хоп культуры. До катастрофы Южный Бронкс был относительно интегрированным районом с гармоничным соседством еврейских, ирландских, итальянских, чернокожих и латиноамериканских семей. Но после бедствия Южный Бронкс оказался настолько изувечен и изолирован, что мог соперничать по уровню сегрегации с сельскими районами Юга времен законов Джима Кроу.
При всем своем разнообразии Нью-Йорк на самом деле состоял из глубоко сегрегированных групп населения, особенно в таких отдаленных районах, как Бронкс и Бруклин. И эта сегрегация была вызвана вовсе не абстрактным бытовым расизмом. Расовая и классовая сегрегация в Нью-Йорке стала прямым результатом «войны против бедных», ведомой элитой города. Программы расчистки трущоб и государственная политика «благотворного небрежения» и «планомерного сокращения», проводившиеся с подачи Роберта Мозеса, Дэниела Патрика Мойнихэна и Роджера Старра, спровоцировали катастрофу, ударившую по Южному Бронксу сильнее всего.
В меньшем масштабе эта политика юридически закрепила и без того неравные социальные и экономические сферы Нью-Йорка. В большем — она породила эпидемию пожаров и превратила Южный Бронкс в руины, напоминавшие место ведения боевых действий. И когда последствия этого бедствия стали очевидны в 1970–1990-х годах, власти не предприняли реальных попыток спасти тех, кто был брошен умирать в изолированном оазисе разрухи.
Чернокожие и латиноамериканские жители Южного Бронкса (и других пострадавших районов, таких как Браунсвилл и Ист-Нью-Йорк в Бруклине) оказались загнаны в условия жесткой изоляции. Молодежь Южного Бронкса прекрасно понимала: «большое» общество само создало эту катастрофу и держит район в осаде. Возможно, они не знали теоретических формулировок и того, что политика Мойнихэна и Старра была осознанной попыткой ликвидировать и изолировать бедное цветное население. Они могли не знать, что закрытие пожарных частей, больниц и транспортных маршрутов было прописанным смертным приговором для жителей Бронкса. Но они знали нечто более практическое: Южный Бронкс был атакован и брошен на произвол судьбы. Молодежь видела, что доминирующая культура отвергла их. В ответ они полностью отсоединились от нее, отвергнув философию, мораль и культуру мейнстрима (доминирующего класса) и превратив этот мейнстрим в соперничающий уклад жизни.
Что они вынесли из этой катастрофы
Катастрофа Южного Бронкса создала кладбище надежд, окаймленное отчаянием, разрухой, огнем, наркотиками, насилием и трагическими смертями. Но даже на земле, где проклятые были намеренно угнетены и брошены (под видом «благотворного небрежения»), а затем атакуемы и оставлены умирать (под видом «планомерного сокращения»), несокрушимый пульс человечности так и не угас окончательно. Именно вокруг этого оставшегося пульса — этого «бита» — сплотилась большая группа молодых чернокожих и пуэрториканских парней и девушек из Южного Бронкса. Объединившись вокруг этого ритма, они сформировали совершенно новый взгляд на мир. Это был взгляд на жизнь с дурной, но громкой славой. Он впитал в себя боль забвения, дух мщения, мудрость улиц и концентрированную волю к выживанию. Этот взгляд двигался в совершенно новом ритме, рифме и смысле. Он превратил стиль, подачу и жажду уважения в непреодолимую силу. Со временем это новое культурное движение стало известно всему миру как хип-хоп.