Играй, Джей
Как-то вечером осенью 1974 года девятнадцатилетний внук Реда Корниша, Герман Хейс, поехал в центр города, чтобы проведать своего грудного племянника Джеймса.
Херм припарковал машину неподалёку от Гранд-Серкус-парка и пошёл пешком к расположенному рядом отелю «Мэдисон-Ленокс», где его старшая сестра Морин теперь жила со своим новым мужем — Беверли Янси, музыкантом, которого все звали по второму имени: Девитт. Когда Морин впустила его в квартиру, Херм ахнул. Там сидел маленький Джеймс — упитанный бутуз, восседавший прямо на колене у отца. Девитт удерживал шатающегося младенца в вертикальном положении, мягко обхватив левой рукой его шею сзади. А пальцами правой руки Девитт выстукивал ритм на животике Джеймса — точно так же, как перебирал бы струны на своём контрабасе, напевая в такт…
Бум-баду-бап-бууум. Бадуум-бап-бууум.
— Девитт, — сказал Герман. Ты что, играешь на своём сыне?!
— Это единственный способ заставить его замолчать и перестать плакать, — ответил Девитт. Морин лишь покачала головой. Это было ещё полбеды. Джеймс вообще не мог заснуть по ночам без какой-либо музыки: либо из стереосистемы, либо под игру Девитта на контрабасе, либо — как сегодня вечером — под игру Девитта на самом Джеймсе.
Девитт притопывал ногой, а Джеймс подпрыгивал, широко раскрыв круглые глазенки и крошечные ушки. Херм присел и наблюдал, как отец закладывал в него басовые партии.
Джеймс Девитт Янси, родившийся 7 февраля 1974 года, стал для обоих родителей вторым шансом построить настоящую семью.
Морин Хейс была родом из района Блэк-Боттом. Её семья жила на втором этаже старого дома на Антитам-стрит, где прямо посередине столовой стояла масляная печь. Будучи старшей среди четырёх младших братьев и сестёр — Терона, Риты, Кларис и Германа, — Морин была вынуждена заботиться о них, пока их мать, Мейбелин, сменяла одну работу за другой (телефонный оператор, переплётчица), а отец, Томас «Шуг» Хейс, развозил контрабандный кукурузный самогон. Иногда он усаживал детей в свой чёрный «Меркури» 1949 года и вез за ингредиентами, отправляя каждого в разные магазины покупать пятифунтовые мешки сахара Domino. Возле домашнего телефона он всегда оставлял блокнот с ручкой, чтобы дети могли принимать заказы, когда кто-то звонил и просил
«молочника». Морин чувствовала себя настолько же чужой в этом мире, насколько была его частью: она влюбилась в оперу после изучения классического вокала в средней школе имени Миллера. Её тётя, учительница музыки, время от времени давала ей билеты в Детройтский симфонический оркестр; Морин со своей подругой из хорового кружка надевали свежевыглаженную школьную форму и ехали на автобусе, чтобы присоединиться к дамам в белых перчатках и джентльменам в костюмах в концертном зале Форд-Аудиториум. Дома, в Блэк-Боттом, никто не разделял её страсти. Девочки в школе дразнили её за пение. Мать, Мейбелин, слушала кантри. Морин как-то привела сестру Риту на концерт, думая приобщить её к культуре, но Рита просто заснула. Братья добрались до двух её любимых пластинок — сингла Нины Симон «I Loves You, Porgy» на 45 оборотов и альбома её кумира Леонтины Прайс, первой чёрной примадонны Метрополитен-оперы, — и кидались ими, пока те не треснули. Её чувство отчуждённости стало более понятным, когда в пятнадцать лет ей потребовалось свидетельство о рождении, чтобы устроиться на летнюю работу. Согласно записям города Детройт, никакой Морин Хейс не существовало. Её официальным именем было Морин Рене Широд, дочь Мейбелин Корниш и Джорджа Роберта Широда, за которым её мать всё ещё технически числилась замужем. Множество разрозненных воспоминаний как громовой удар хлынули на Морин, и моменты, сложившись вместе, наконец обрели смысл: то, как её оставляли дома, когда младшие отправлялись проводить лето в Алабаме с семьёй Шуга; рождественская открытка от сестры Шуга, которую она нашла открытой на кровати матери: «Я кладу в этот конверт 400 долларов и хочу, чтобы ты потратила по 100 долларов на каждого из моих малышей». Морин, не получившая ни цента, посчитала и сказала матери: «Тётя Мэг не умеет считать. Нас пятеро». Мейбелин велела Морин не читать чужие письма и не сунуть нос не в своё дело. Шуг и его дети никогда не сомневались в своём теплом отношении к Морин, но она всё равно ощущала некоторую дистанцию.
К тому моменту, когда Морин повзрослела, жизнь в районе перевернулась вверх дном, как и её семья. Шуг превратил свой промысел в крупную торговлю наркотиками, сошёлся с любовницей и промышлял кокаином в отеле City Airport Inn на Грэтиот; Мейбелин с помощью своего отца, Реда Корниша, купила новый дом на Гарленд, будучи беременной пятым ребёнком от Шуга, Альбертом, пока сама Морин ждала своего первого первенца, Кенью, от местного юноши. Следующие несколько лет превратились в травматичный туман. Она переехала к новому парню, торговцу и потребителю наркотиков, который становился всё более жестоким. Пока Морин была беременна его сыном, Кенья умерла под его присмотром — «неудачно упала», как утверждал он. Морин сбежала в дом своей семьи и родила второго ребёнка, Андре, оплакивая первого. Она ухаживала за Андре первые несколько лет его жизни, но в конце концов отдала его бабушке по линии отца, чтобы защитить и его, и себя — и, возможно, попытаться выжить в той главе своей жизни, просто вычеркнув её.
Морин решила начать всё с чистого листа. Она пообещала Богу, что будет ходить в церковь, и устроила себе обычную будничную жизнь, устроившись на канцелярскую работу в Налоговое управление США (IRS). Её мечты о сцене давно угасли, когда её познакомили с Девиттом Янси, который никогда не прекращал гоняться за своей мечтой.
Музыкальная история семьи Янси уходила корнями на десятилетия назад. Родители Девитта, Уильям и Беверли, переехали с Юга и играли на пианино, аккомпанируя немому кино в кинотеатрах. У них было двенадцать детей: Джеймс, Бланш, Вебстер, Маккой, Клеммер Джино, Роберт Ли, Альберта, Аннабелль, Телма, Марта, Сесилия и родившийся в 1932 году Беверли Девитт — мальчик, названный в честь матери. Девитт участвовал в боевых действиях в составе армии во время войны в Корее и унёс оттуда то, что последующие поколения назовут посттравматическим синдромом. Демобилизовавшись, он вернулся домой и пошёл работать на конвейер Ford, но музыка оставалась его главным увлечением, даже когда не являлась профессией. В конце 1950-х его брат Джино работал с вокальной группой The Ambassadors, для которой Девитт писал и продюсировал пластинки. Позже Девитт и его соавтор Джонни Торнтон уговорили молодую госпел-певицу записать пару их песен. Ким Уэстон поначалу чувствовала себя неуютно со светской музыкой, и потребовалось несколько лет, прежде чем Торнтон и его двоюродный брат Эдди Холланд убедили её подписать контракт с лейблом Motown, где работал Холланд. Впоследствии Уэстон записала для лейбла ряд хитов, включая «Take Me in Your Arms (Rock Me a Little While)» и «It Takes Two» в дуэте с Марвином Гэем.
Но к тому моменту, когда карьера Ким Уэстон пошла вверх, Девитт уже двигался дальше. Он присоединился к другой вокальной группе, The Ivies, которая записывалась на лейблах Roulette и Brunswick Records и чей лидер, Аарон Маккрей, отклонил предложение Motown, потому что его не устроила сумма. Иногда выступая под именем The Sensation Ivies, они также записывали треки для певицы и предпринимательницы Джонни Мэй Мэттьюз — одной из первых чёрных женщин, основавших свой независимый лейбл Northern Records. В 1961 году они пели на бэк-вокале в её сингле «My Little Angel». В последующие годы Мэттьюз стала другом и наставником Девитта Янси, который писал тексты, записывал вокал и делал аранжировки для её проектов, таких как The Eldees.
В конце шестидесятых, как рассказывал Девитт семье и друзьям, он снова пересекся с Motown: написал песню «It’s a Shame» под чужим именем и продал её лейблу. По словам Девитта, взамен ему дали Ford Cortina, песню отдали группе The Detroit Spinners, а авторство приписали Стиви Уандеру, Сирите Райт и Ли Гарретту. В 1970 году «It’s a Shame» стала первым хитом Spinners.1 Но Девитт Янси практически ничего не получил за свою работу — ни упоминания в авторах, ни денег. Он был женат на женщине по имени Элис Скарборо, и у них родилось трое детей: две девочки, Беверли и Трейси, и мальчик Марк, которого все звали Девейн. Единственным, что удерживало семью на плаву, была работа Девитта на заводе. К 1973 году первый брак Девитта распался, и он снимал комнату в отеле «Мэдисон-Ленокс».
Морин познакомилась с Девиттом, когда их общий знакомый услышал, как она поёт, и убедил Девитта пригласить её на одну из своих репетиций. Голос Морин настолько понравился Девитту, что он привёл её на прослушивание в ночной клуб Hideaway, где владелец тут же предложил ей постоянную работу. Для Морин это было чересчур: она работала полный день и по вечерам училась на бухгалтерских курсах. Но Девитт продолжал звать её на репетиции, и Морин почему-то постоянно находила время. Ей нравился этот щедрый, общительный мужчина, который, казалось, нисколько не жалел времени и сил для всех этих музыкантов и певцов. Ей было двадцать два, ему — тридцать восемь. Оба только что пережили тяжелые расставания. Но она знала, что Девитт — хороший кормилец, отрабатывающий каждую возможную смену на заводе Ford и отдающий всё остальное время музыке; а ещё он был отличным отцом, забиравшим детей каждые выходные. Она дала себе молчаливое обещание: «Я завоюю его».
Переехав к Девитту, Морин старалась относиться с уважением к его детям, хотя те реагировали на новую жену отца по-разному. Старшая дочь, четырнадцатилетняя Беверли, была вежлива. Тринадцатилетний Девейн ходил мрачнее тучи. Восьмилетняя Трейси ревновала и проявляла к отцу сильные собственнические чувства. Первое время выходные проходили напряжённо.
Всё изменил Джеймс. С тех пор как Морин привезла сына из больницы Зигера, дочки Девитта души в нём не чаяли. У Джеймса был отличный аппетит, а Морин была хрупкого телосложения, поэтому она носила тяжелого малыша в слинге на животе. Морин и девочки смеялись над тем, как крошечные ножки Джеймса крутились, словно пропеллеры, каждый раз, когда он ел своё любимое пюре — Gerber Hawaiian Delight. К тому моменту, когда Джеймсу исполнилось полгода, врачи сказали Морин ограничить его рацион. Однако вскоре всем стало ясно, что Джеймс воспринимает окружающий мир скорее ушами, чем ртом.
Когда Девитт не использовал сына в качестве музыкального инструмента, он играл на контрабасе; и Джеймс поражал обоих родителей тем, что подпевал точно в тон отцу. Когда Девитт включал на стереосистеме Джеймса Брауна, маленький Джеймс Янси подтягивался за сетку своего манежа и начинал пританцовывать. Едва Джеймс стал достаточно взрослым, чтобы передвигаться самостоятельно, его главной страстью стали пластинки: он полз к проигрывателю и завораженно смотрел, как крутится яблоко диска. Когда он научился ходить, Девитт в качестве угощения брал его с собой в музыкальные магазины, и вскоре у Джеймса появился собственный портативный проигрыватель на батарейках. Возвращаясь со смены на заводе, Девитт водил Джеймса в близлежащий Хармони-парк подышать свежим воздухом, и Джеймс непременно настаивал на том, чтобы взять проигрыватель с собой. Он набирал охапку синглов на 45 оборотов в свои пухлые ручонки, продевая пальцы в центральные отверстия пластинок, и они свисали у него с рук; затем Джеймс усаживался и крутил музыку для жителей Детройта. Прохожих умилял вид этого карапуза, включавшего совсем не детскую музыку. Они делали заказы: «Эй, а есть что-нибудь из Джеймса Брауна?» — и маленький Джеймс точно знал, о каких пластинках идёт речь. Читать он ещё не умел, но находил нужные записи, ориентируясь по цвету лейблов.
В этот самый момент в шестистах милях к востоку, в Нью-Йорке, зарождалась новая уличная культура парковых диджеев — культура, у которой еще даже не было названия. Двухлетний Джеймс душой был вместе с ними, вращая пластинки на улицах города у пролива.
Благодаря энергии Девитта Морин снова обрела свой певческий голос, но вскоре обнаружила, что в их доме есть место только для мечты Девитта. Когда Джеймс был совсем маленьким, она записалась на заочные курсы, чтобы закончить обучение на бухгалтера; Девитту не нравилось, что она учится и отнимает время у семьи, и Морин так и не окончила курс. В их первое совместное Рождество Девитт начал составлять список подарков для детей, и в нём было четыре имени. «Девитт не умеет считать, — подумала Морин. — Детей пятеро: Беверли, Трейси, Девейн, Джеймс… и Андре». Морин и раньше замечала равнодушие Девитта, когда Андре изредка приезжал в гости. Она надеялась, что сердце Девитта оттает к нему так же, как её сердце оттаяло к его детям. Но в тот момент она решила прекратить попытки.
Морин похоронила свои желания, потому что больше всего на свете хотела просто быть замужем. И она пела, когда Девитт хотел петь, репетируя до потери голоса. Она играла в боулинг, когда Девитт хотел пойти в боулинг — это было его любимым семейным досугом. А когда владелец ресторана при соседнем отеле Milner Grill захотел передать управление бизнесом Девитту, Морин оказалась у руля: она готовила, стояла за стойкой, работала на кассе, подавала стейки и салаты, вставая до рассвета и закрывая заведение затемно, пока Джеймс развлекался с карандашом и бумагой, сидя за столиком в глубине зала. Стало ещё тяжелее: в конце весны 1977 года Морин родила девочку Марту. А когда внематочная беременность отправила Морин в больницу, её восстановление положило конец общепитовским приключениям семьи Янси. К тому времени Морин взяла на себя заботу ещё об одном чужом ребёнке — Эрле Хёрсте. Эрл был на год младше Джеймса и являлся сыном не расписанной пары, жившей в отеле Milner, куда Янси переехали, чтобы управлять рестораном. Отец мальчика, Эрл-старший, работал сутками, а мать — белая женщина — казалось, вовсе не проявляла интереса к воспитанию. Морин привязалась к мальчику, и при финансовой поддержке Эрла-старшего они с Девиттом забрали его к себе. После пары переездов Морин нашла для их растущей семьи дом побольше — трёхкомнатный деревянный дом в районе Конант-Гарденс на Вексфорд-стрит, где уже жила её сестра Кларис.
Конант-Гарденс, крошечный квартал на Ист-Сайде между 6-й и 7-й Миль-роуд, был тем самым местом, где Морин надеялась дать детям больше пространства и собственный задний двор. Однако её привыкшие к городским квартирам дети ужасно боялись жуков, летающих насекомых и грязи. Они предпочитали сидеть дома: Эрл рисовал, Марта писала, а Джеймс слушал пластинки. Тем не менее от дома было рукой подать до хороших школ и замечательной Африканской методистской епископальной церкви Вернон-Чапел. Девитт и Морин вступили в церковный хор, но музыка там оказалась — даже на изысканный вкус Морин — чересчур «правильной». Поэтому Янси стали проводить у себя встречи группы Positive Force, собирая людей после службы по воскресеньям для более бурных и страстных молитвенных песнопений. Девитт часто жарил барбекю на заднем дворе; ради шутки Девитт попросил Морин переделать его фартук так, чтобы, когда он поднимал его вытереть лицо, снизу выскакивала длинная коричневая трубка в форме пениса с чёрной шерстью у основания, имитирующей волосы. Фартук стал настолько популярным приколом, что они с Морин начали продавать их друзьям из церкви, подбирая ткань под тон кожи. Это был лишь один из многочисленных семейных подработок: уход за газонами, перетяжка мебели… Учитывая, что половина зарплаты Девитта уходила на содержание его старших детей, Морин приходилось крутиться без остановки.
Братья и сёстры Хейс были частыми гостями. Герман стал профессиональным поваром и теперь работал в пончиковой; по просьбе Девитта он часто заезжал после смены и привозил дюжину пончиков. Собственных детей Херма уже тошнило от них и от запаха фритюрного масла на рабочей одежде отца. Однажды Девитт обнаружил, что привычная коробка от Херма исчезла из кухни. Он нашел её пустой под кроватью Джеймса. После этой облавы Джеймс стал регулярно подшучивать над Хермом. Херм лишь качал головой: парень едва выговаривал пару слов кому-либо, но у него находилась куча вопросов с пристрастием к дяде из-за каких-то чёртовых пончиков.
Шли годы, Девитт тяжело трудился на станках заводов Ford в Руже и Салайне, затем на Livonia Transmission. На работу он ездил исключительно по городским улицам, потому что боялся скоростных шоссе и потому что его машина периодически ломалась. Дома он расслаблялся тем, что записывал свое пение, выстраивая трёхголосные гармонии на громоздком магнитофоне. И он продолжал подрабатывать на лейбле Northern Records у Джонни Мэй Мэттьюз, проводя репетиции в её подвале на Уэст-Сайде и записываясь на студии United Sound. Морин стойко терпела эти бесконечные сессии, хотя уже успела их возненавидеть. Поскольку записи часто затягивались допоздна, детям приходилось ездить с ними: Джеймс, Эрл и Марта в обычной одежде или пижамах бродили по тем же студийным коридорам, где ходил Джордж Клинтон, или сворачивались калачиком под одеялом в углу, пытаясь поспать перед школой. Джеймс же не спал и наблюдал за всем происходящим — для него это была настоящая учеба.
Джеймс был молчаливым отчасти потому, что заикался. Его отец тоже заикался; в детстве Девитту иногда приходилось лечь, скрестить руки на груди и держаться за плечи, просто чтобы вытолкнуть из себя слова.
Но в основном Джеймс молчал, потому что слушал. В то время как другие тратили энергию на самовыражение, Джеймс направлял свою на восприятие информации. Когда семья Янси приезжала к бабушке Мэйбелин на Гарленд по семейным праздникам, они входили под радостные возгласы и крики клана Хейс. Но пока взрослые шумели, а остальные дети носились на улице, Джеймс незаметно уходил в сторону столовой, к деревянному комоду с бабушкиной стереосистемой. Он опускался на колени на пушистый красный ковёр и изучал каждую пластинку, одну за другой. Затем он подходил к лестнице, ведущей в подвал, где Герман по просьбе Мэйбелин развесил два десятка обложек от альбомов: Нэнси Уилсон, Сэм Кук, Арета Франклин, Дайна Вашингтон, Смоки Робинсон, Марвин Гэй, Мэри Уэллс. Джеймс аккуратно — очень аккуратно — вынимал четыре канцелярские кнопки по углам одной из обложек. Он переворачивал её и вчитывался во весь текст, который мог разобрать; а если внутри был конверт с аннотациями, он читал и его. Для Мэйбелин стена из обложек была просто украшением. Джеймс же видел в них шифр и искал за этой мозаикой то, что интриговало его больше всего: имена музыкантов, игравших на каждом треке, имена авторов песен, студии, где они записывались, и имена продюсеров, руководивших сессиями. Изучив и запомнив эти детали, он переворачивал конверт обратно, прикладывал к стене и аккуратно — очень аккуратно — вставлял кнопки ровно в те же крошечные проколы, чтобы никто ничего не заметил. После чего переходил к следующей пластинке и повторял весь процесс.
Поначалу отношения Джеймса с музыкой строились на впитывании, а не на создании. Именно Морин — помня, насколько враждебным её детское окружение было к её собственным музыкальным порывам — проявила инициативу и записала пятилетнего Джеймса на субботние утренние уроки фортепиано в музыкальную школу Крейндз-Вудс. Классическая строгость этого заведения восхищала Морин, но она быстро заметила, как Джеймс плетется за ней по дороге на занятия. Музыкальный руководитель из церкви Вернон-Чапел предложил решение: Кеннет Майнор руководил собственной музыкальной школой, куда менее формальной и более открытой к популярным стилям. Эти уроки нравились Джеймсу чуть больше. Спустя время Джеймс заявил, что хочет играть на барабанах. Морин ответила, что не может позволить себе целую установку, но к Рождеству, когда Джеймсу исполнилось восемь лет, скопила достаточно денег, чтобы купить ему хороший рабочий барабан из каталога JC Penney и пару щёток. Уже через несколько недель она заметила, что Джеймс заставляет один-единственный малый барабан звучать как целая ударная установка. Вскоре Девитт и Морин привлекли его в качестве постоянного барабанщика в свою джазово-госпел группу The Larks, которая подражала плотным гармониям и vocalese Manhattan Transfer.
В средней школе Фарвелл учительница музыки Пегги Макконнелл дала Джеймсу виолончель; и хотя инструмент был выше него, Джеймс успешно справился с этой задачей, пустив в ход отцовское наследие по части низких частот. С таким же усердием он взялся и за баритон-саксофон. Макконнелл стала полагаться на Джеймса — всегда готового играть и всегда собранного — как на пример для других учеников. Он играл в оркестре государственных школ Детройта
«Area E» на мероприятиях по всему городу; сидя в зрительном зале школы Кеттеринг, Морин плакала от гордости. Девитт записал Джеймса и Эрла в программу, организованную женщиной, чью карьеру он когда-то помог запустить: Ким Уэстон — по просьбе мэра Коулмана Янга — создала масштабную летнюю культурную программу для городских детей. Запущенный в 1977 году ежегодный Фестиваль исполнительских искусств Ким Уэстон предлагал обучение по самым разным дисциплинам: от музыки и танцев до кулинарии и делопроизводства. Девитт отправил Джеймса на отделение инструментальной музыки, а Эрла — на изобразительное искусство.
А ещё были вечера пятницы в гостиной Янси, где Морин и Девитт устраивали для детей, семьи и друзей еженедельные шоу талантов, в которых обязан был выступать каждый. Девитт выводил детей петь «Mr. Sandman» группы The Chordettes; аранжировке которой он их, разумеется, научил сам. Одно время Джеймс, Эрл и Марта даже выступали как отдельная вокальная группа «The Yancey Kids». Они писали песни (одна из них называлась «Like a Zombie», где Эрл пел сольную партию, а Джеймс играл на барабанах) и были свято уверены, что создали мировой хит. Они устраивали домашние концерты и продавали билеты, нарезанные из бумаги. По воскресеньям были хор и ансамбль в церкви Вернон-Чапел, где Джеймс, Эрл и Марта пели, а Джеймс стучал на барабанах.
В другие дни при церкви работали скаутские отряды: бойскауты для Джеймса и Эрла, гёрлскауты для Марты. А летом действовала программа кадетов младшей полиции, в рамках которой Джеймс среди прочего вызывался волонтером навещать пожилых людей. Морин находила такой выбор странным для ребёнка его возраста, но Джеймс говорил ей, что ему просто нравится слушать их истории.
И старикам он тоже нравился. Да и как он мог не нравиться? Парень весь превращался в слух.
Клан Хейс называл семью Янси «табором цыган» — они всегда передвигались толпой, будь то поход в магазин или переезд из одного дома в другой. Они перебрались на другую сторону улицы в новый дом на Вексфорд, а затем чуть юго-западнее, в дом на углу Макдугалл и Берри. Но куда бы они ни переезжали, их уклад оставался неизменным.
С одной стороны, эта строгость имела смысл в городе, который всё больше вымирал и становился опасным. В одиннадцатый Хэллоуин Джеймса в 1984 году в Детройте во время «Ночи Дьявола» сожгли 810 зданий — традиционный американский подростковый праздник превратился в мрачный ритуал, замешанный на нигилизме, протесте и поджогах ради страховок. Пока пригородные циники издалека поливали Детройт грязью, а любители острых ощущений приезжали поглазеть, общественные институты города, включая
Вернон-Чапел, стали проводить мероприятия «Ночь Ангела», чтобы уберечь детей от улицы. Конант-Гарденс избежал худшего: он был куда безопаснее и стабильнее многих районов, расположенных ближе к центру города, но если смотреть на качество жизни, то сообщество, начинавшееся в 1940-х как зажиточный чёрный пригород, теперь ближе стояло к трущобам, чем к благополучному пригороду.
С другой стороны, Девитт никого не хотел выпускать из поля зрения, и это ограничивало свободу Морин. Девитт мог проявлять ревность и настоящую паранойю, когда дело касалось его молодой жены. Морин и её братья с сёстрами списывали консервативные взгляды Девитта на женщин и брак на большую разницу в возрасте. Всё познавалось в сравнении: Девитт был далеко не таким, как его брат Джино, живший с целым гаремом забитых женщин, в котором семья Хейс подозревала сутенёра. У Девитта было чувство юмора, способное поднять настроение всем вокруг, но он мог в любой момент стать угрюмым и глубоко неуверенным в себе. Морин никогда не знала, когда произойдёт очередная вспышка гнева.
Возможно, из-за того, что Девитт запрещал ей работать в офисе, или из-за чувства отчуждённости от своего первого сына Андре и утраты первой дочери Кеньи, но с годами Морин нашла себя в заботе о детях. Сначала она стала присматривать за соседским мальчиком со сколиозом, затем за несколькими школьниками, пока их родители были на работе. Получив несколько рекомендаций от Вернон-Чапел, Руби Уильямс, одна из администраторов церкви, спросила Морин, не хочет ли она присоединиться к их детскому саду и пройти курсы по дошкольному воспитанию для получения сертификата.
— Мистер Янси никогда этого не разрешит, — ответила Морин. Теперь она называла его «Мистер Янси» — показатель той дистанции, что пролегла между ними.
Уильямс сама подошла к Девитту и сказала, что церковь может лишиться детского сада, если он не убедит жену пройти эти курсы. Морин еле сдержала смех, когда Девитт заявил, что ей не помешало бы поучиться в колледже. Ему потребовалось всего-то двенадцать лет, чтобы дойти до этой мысли. Но тут Морин обнаружила, что снова беременна. Подвело противозачаточное средство, но она не разговаривала с Девиттом неделями. Она так ждала свободы, ведь дети уже достаточно подросли, чтобы ухаживать за собой, а теперь снова придётся ждать. Джон Янси родился 13 октября 1986 года. Он был невероятно похож на Джеймса.
Вскоре после рождения Джона Морин поступила на занятия в кампус Мичиганского университета в Дирборне. Девитт возил её туда на машине, всю дорогу жалуясь на погоду и на то, что она учится в «белом» колледже в пригороде вместо городского заведения. Морин взяла на себя руководство детским садом при Вернон-Чапел, но её брак так и оставался разочарованием.
Джеймс, вечный слушатель, впитывал всё: напряжение между отцом, чьи мечты были сломаны музыкальным бизнесом, и матерью, чьи мечты разрушил его отец.
Однажды Рита Хейс развлекала Девитта историей о юношеских романтических мечтах Морин, подражая сестре манерным тоненьким голоском: «Морин бывало говорила: "Я хочу муууужа! Я хочу муууужа!"». «И именно его она и получила, — ответил Девитт.
Девитт и Морин заложили в Джеймса музыку всей своей жизни: джаз, соул, госпел, классику. В его десятилетнем теле уже хранился багаж полувекового музыкального опыта: басовые линии, барабанные риффы, мелодии и ритмические ходы. Но становясь старше, Джеймс начал формировать себя сам. В Детройте была принадлежавшая чернокожим телестанция WGPR, а на ней — уникальное детройтское музыкально-танцевальное шоу The Scene с ведущим Натом Моррисом. Там звучала футуристическая музыка и демонстрировались космические танцевальные движения, на фоне которых знаменитый Soul Train казался блёклым. На радио два диджея задавали тон своими программами. The Electrifying Mojo на WJLB-FM крутил эклектичный и всеядный микс из электронного фанка и соула; он стал одним из первых диджеев в стране, поддержавших тогда ещё малоизвестного артиста с Среднего Запада по имени Принс. Тем временем Джефф Миллс на WDRQ-FM разбавлял нью-йоркский рэп растущим потоком местных детройтских треков, часть из которых создавали его друзья, закладывавшие основы собственного уникального жанра электронной музыки.
Эти звуки разительно отличались от музыки родителей Джеймса. Этот контраст стал для Джеймса очевидным в 1984 году с выходом двух нью-йоркских рэп-треков: «Sucker M.C.’s» группы Run-DMC и «Big Mouth» группы Whodini. В них звучали совсем не обычные инструменты. Барабаны на этих записях не имели ничего общего с той ударной установкой, на которой он играл в церкви. Они были настолько громкими, что, казалось, заполняли собой всё доступное звуковое пространство: монолитные, неумолимые, безупречные в своей однородности и повторах. Бас-бочка вибрировала так низко, что сотрясала пол. Вокал в «Big Mouth» заикался — прямо как он сам, но здесь это делалось намеренно: голоса словно нарезали, резко обрывая и запуская снова и снова.
Джеймс ещё не знал, что эти звуки создавались машинами.
Но в тот самый миг он решил: как бы ни создавалась эта музыка, он хочет делать её именно так.